» в начало

Дэвид Лоуренс - Запах хризантем

» карта сайта
» о проекте
»Лондон Лондон
»Англия Англия
»Уэльс Уэльс
»Северная Ирландия Северная Ирландия
»Шотландия Шотландия
»Британские острова Британские острова
 
books
Дэвид Лоуренс - Запах хризантем
   Юмор
вернуться

Дэвид Лоуренс

Запах хризантем

David Herbert Lawrence - Odour of Chrysanthemums(1914)
    Рассказ
    Перевод с английского Ларисы Ильинской
    OCR by D.C.H.L.

I

    Старенький паровоз с гружеными вагонами -- состав номер четыре -- приближался со стороны Селстона, дергаясь и лязгая железом. Он появился из-за поворота, угрожающе свистя, точно шел невесть на какой скорости, но его без труда обогнал жеребенок, в испуге выскочивший из зарослей высокой травы, которые все еще слегка золотились в ранних сумерках промозглого дня. Женщина, идущая по шпалам по ветке в Андервуд, отступила к живой изгороди и, отведя корзину в сторону, стала смотреть на надвигающийся локомотив. Вагоны один за другим тяжело прогрохотали мимо, подпрыгивая на стыках, медленные и неуклонные, заперев сиротливо стоящую фигурку в ловушке между мелькающими черными стенами и живой изгородью, затем они покатились дальше, к бесшумно облетающей дубовой роще; из кустов шиповника, что рос вдоль насыпи, выпорхнула стайка птиц, которые клевали там ярко-красные ягоды, и растворилась в сумерках, уже прокравшихся в дубраву. На открытых местах дым паровоза стлался по земле, цепляясь за жухлую траву. Поля лежали голые, заброшенные, болотистый луг возле заросшего камышом пруда опустел -- куры, которые весь день гуляли в ольшанике, отправились на ночлег в свой сарайчик из просмоленных досок. За прудом темнел конус верхней части шахты, и в застывшем предвечернем свете кровавые языки пламени лизали его покрытые золой бока. За ним высились сужающиеся кверху кирпичные трубы и черная распорка -- копер шахты Бринсли. На фоне неба быстро вращались два вертикальных колеса, судорожно стучали поршни
    паровой машины. Шахтеры поднимались на поверхность после смены.
    Приблизившись к стрелке, за которой начинали ответвляться подъездные пути с рядами товарных платформ, паровозик засвистел.
    Шахтеры брели точно тени, по одному или небольшими группами, расходясь после работы домой. У расчерченного шпалами полотна стоял низкий, приземистый домишко, от шлаковой дорожки к нему вели три ступеньки. Стены дома оплела старая виноградная лоза, ее узловатые ветки тянулись к черепичной крыше будто когти. Мощенный дворик был обсажен пожелтевшими примулами. Длинная полоска сада за домом спускалась к заросшей кустами реке. В саду было несколько чахлых яблонь, еще какие-то деревья с побитыми холодом листьями, грядка лохматой капусты. По сторонам дорожки цвели растрепанные розовые хризантемы, словно брошенные на кусты розовые лоскуты. Из курятника под кровельным картоном, который стоял за домом, вышла, пригнувшись, женщина. Закрыла и заперла замком дверь, отряхнула белый передник и выпрямилась.
    Женщина была высокая, красивая, с гордо посаженной головой и черными, тонко очерченными бровями. Гладкие черные волосы разделены ровным пробором. Несколько минут она внимательно всматривалась в идущих вдоль путей шахтеров, потом повернула голову в сторону речки. Лицо у нее было спокойное, застывшее, рот горько сжат. Женщина крикнула:
    -- Джон!-- Никто не отозвался. Она подождала немного, потом спросила громко:-- Где ты?
    -- Здесь,-- ответил из кустов угрюмый детский голос.
    Женщина нахмурилась, вглядываясь в сумерки.
    -- Где "здесь"? У воды?-- строго спросила она.
    Мальчик не ответил, но вылез из малинника, ветки которого торчали вверх точно пучки розг. Он был лет пяти, маленький, крепенький. Вылез и, набычившись, встал перед матерью.
    -- А, ты был в малиннике!-- с облегчением произнесла она.-- Я думала, ты ушел к воде. Туда нельзя, ты ведь помнишь?
    Мальчик молчал и не двигался с места.
    -- Ну хорошо, пойдем домой,-- сказала мать чуть мягче,-- темно уже. Вон дедушка едет.
    Мальчик с хмурым видом медленно, нехотя двинулся к матери. На нем были курточка и брюки из толстой, грубой ткани, явно перешитые из старого мужского костюма.
    На дорожке он стал обрывать мохнатые лоскутья хризантем и пригоршнями бросать лепестки на землю.
    -- Что ты делаешь, перестань!-- сказала мать. Мальчик оставил хризантемы, и тогда она, вдруг пожалев его, сломила ветку с тремя-четырьмя бледными цветками и поднесла к лицу. Во дворе женщина хотела было бросить ветку, но рука ее дрогнула, и она воткнула цветы за пояс. Задержавшись у трех ступенек, мать с сыном стали смотреть на шагающих домой шахтеров. Маленький состав надвигался все ближе. Вот паровоз прополз мимо дома и остановился против калитки.
    Из паровозной будки высоко над женщиной высунулся машинист, коренастый, низенький, со шкиперской седой бородкой.
    -- Дашь мне чаю?-- спросил он женщину ласково и оживленно.
    Это был ее отец. Она сказала, что сейчас заварит, ушла в дом и тут же вернулась.
    -- Я не был у вас в воскресенье,-- начал седобородый машинист.
    -- А я и не ждала тебя,-- сказала дочь. Машинист поморщился, потом спросил все так же ласково и беззаботно:
    -- Так, стало быть, ты слышала? Ну, и что думаешь? . .
    -- Думаю, что очень уж скоро,-- ответила она.
    Мужчина с досадой дернул головой, услышав ее сдержанный упрек, потом заговорил просительно, но с затаенной жестокостью:
    -- А что прикажешь мне делать? Сидеть одному в пустом доме, что за жизнь для мужчины в мои года? И уж раз я снова решил жениться, не все ли равно -- раньше я женюсь или позже? Кому какое дело?
    Женщина повернулась и ушла в дом, ничего не сказав. Мужчина в будке упрямо нахмурился и стал ждать; вот она появилась, неся чашку чая и хлеб с маслом на тарелке, поднялась по ступенькам и остановилась у подножки шипящего локомотива.
    -- Бутерброд не обязательно,-- сказал отец.-- А вот чай . . .-- Он с наслаждением отпил из чашки.-- Чай -- это отлично.-- Он сделал еще несколько глотков, потом сказал:-- Слыхал я, Уолтер опять пьет.
    -- Да разве он когда-нибудь бросал?-- с горечью проговорила женщина.
    -- Он, говорят, похвалялся в "Лорде Нельсоне", что не уйдет, покуда не спустит все до последнего гроша, а было у него целых полфунта.
    -- Когда это?-- спросила женщина.
    -- В субботу вечером. Я точно знаю, люди не врут.
    -- Очень на него похоже.-- Женщина с горечью засмеялась.-- Мне он дает всего двадцать три шиллинга.
    -- Хорош, ничего не скажешь: тащит все деньги в кабак и напивается как свинья,-- проговорил седобородый машинист. Женщина отвернулась. Отец допил чай и протянул ей чашку.-- Ну вот,-- вздохнул он, вытирая рот.-- Теперь и на душе легче . . .
    Он положил руку на рычаг. Паровозик напружинился, запыхтел, и состав с лязганьем покатил к переезду. Женщина снова посмотрела на пути. Темнота уже скрадывала рельсы и стоящие на них товарные платформы; мимо по-прежнему брели понурые серые фигуры. Торопливо стучал подъемник, затихал ненадолго и снова принимался стучать. Элизабет Бейтс несколько минут смотрела на однообразный людской поток, потом вошла в дом. Ее муж все не возвращался.
    Маленькая кухня была наполнена светом горящего очага: в жерле тлела горка красных углей. Казалось, вся жизнь комнаты сосредоточена в бледном жарком очаге, в стальной решетке, отражавшей красное пламя. Стол был накрыт, в темноте поблескивали чашки. В дальнем углу, на ступеньке лестницы, ведущей наверх, сидел мальчик и строгал ножом деревяшку. Его почти не было видно в полумраке. Было половина пятого. Ждали только отца, чтобы сесть за стол. Мать глядела, как ее сын, насупясь, строгает деревяшку, и думала, что молчаливость и упорство достались ему от нее, а поглощенность собой и безразличие к другим -- от отца. Она неотступно думала о муже. Наверное, он прошел мимо дома, проскользнул незаметно мимо собственной двери и теперь пьянствует в трактире, а обед в ожидании его остыл. Она взглянула на часы, взяла кастрюлю с картофелем и понесла во двор -- слить воду. Сад и поля за речкой уже тонули в зыбком мраке. От земли в темноту повалил пар, она выпрямилась с кастрюлей и увидела, что за путями и полем, по дороге, уходящей вдаль по косогору, зажглись желтые фонари. И снова она стала всматриваться в идущих шахтеров, которых становилось все меньше.
    Огонь в очаге догорал, темнота на кухне сделалась красноватой. Женщина поставила кастрюлю на плиту, подвинула пудинг поближе к огню. И застыла без движения. Радостно, легко застучали на дорожке быстрые детские шаги. Кто-то начал возиться с дверной ручкой, и в кухню, снимая на ходу пальто, вошла девочка; стянула шапку с затылка на лицо, таща вместе с нею густые пшенично-золотые кудри.
    Мать побранила девочку за то, что пришла из школы так поздно: уже зима, темнеет рано, придется вообще не выпускать ее из дому.
    -- Что ты, мама, совсем светло! Ты вон даже лампу не зажгла, и папы еще нет.
    -- Да, его нет. А уже без четверти пять. Ты его не видела?
    Лицо у девочки стало серьезным. Она грустно посмотрела на мать большими голубыми глазами:
    -- Нет, мама. А что? Думаешь, он уже поднялся наверх и прошел мимо, в Старый Бринсли? Не может быть, я бы его увидела.
    -- А он уж постарался, чтобы ты его не увидела,-- с горечью возразила мать,-- заранее все обдумал. Сидит сейчас в "Принце Уэльском", можешь не сомневаться. Что ему делать в шахте так поздно?
    Девочка жалобно глядела на мать.
    -- Мам, давайте обедать?-- попросила она.
    Мать велела Джону садиться за стол, а сама еще раз открыла дверь и поглядела сквозь темноту за железнодорожные пути. Вокруг не было ни души: подъемник уже не стучал.
    -- Может, он все-таки задержался,-- сказала она сама себе вполголоса.
    Сели обедать. Джон на своем конце стола у двери почти растворился в темноте. Они не различали лиц друг друга. Девочка опустилась на корточки у решетки, медленно поворачивая над огнем толстый ломоть хлеба. Мальчик, тень со смутным пятном лица, глядел на сестру, преображенную красным отсветом.
    -- Как я люблю глядеть на огонь,-- произнесла девочка.
    -- Любишь?-- отозвалась мать.-- Почему?
    -- Он такой красный, в углях столько пещерок . . . и так тепло, приятно, так хорошо пахнет.
    -- Надо будет угля подбросить,-- сказала мать,-- а то отец придет и начнет ворчать, что он, мол, целый день надрывается в шахте, а дома огня порядочного развести не могут. В трактире-то небось всегда тепло.
    Несколько минут все молчали. Потом Джон капризно протянул:
    -- Ну что же ты, Анни?
    -- А что я? Огню ведь не прикажешь, чтобы горел жарче!
    -- Нарочно водит им туда-сюда, чтобы дольше не жарился!-- проворчал мальчик.
    -- Не надо думать о людях плохо, сынок,-- отозвалась мать.
    Но вот в темноте захрустел на зубах поджаристый хлеб. Мать почти не ела. Она только пила чай и упорно о чем-то думала. Когда она поднялась, ее вскинутая голова казалась окаменевшей от гнева
Страницы: 1234