» в начало

Джон Голсуорси - В петле

» карта сайта
» о проекте
»Лондон Лондон
»Англия Англия
»Уэльс Уэльс
»Северная Ирландия Северная Ирландия
»Шотландия Шотландия
»Британские острова Британские острова
 
books
Джон Голсуорси - В петле
   Юмор
вернуться

Джон Голсуорси

В петле

Мне бы хотелось быть цыганкой.
    - Да, цыганки - это чудно, - подхватил Вэл с убеждением, которое, по-видимому, только что снизошло на него. - А вы знаете, вы похожи на цыганку.
    Лицо Холли внезапно озарилось, засияло, точно темные листья, позолоченные солнцем.
    - Бродить по всему свету, все видеть, жить под открытым небом - разве это не чудесно?
    - А правда, давайте! - сказал Вэл.
    - Да, да. Давайте!
    - Вот будет здорово, и только вы да я, мы вдвоем.
    Холли вдруг заметила, что это получается как-то не совсем удобно, и вспыхнула.
    - Нет, мы непременно должны устроить это, - настойчиво повторил Вэл, но тоже покраснел. - Я считаю, что нужно уметь делать то, что хочешь. Что у вас там за домом?
    - Огород, потом пруд, потом роща и ферма.
    - Идемте туда.
    Холли взглянула в сторону дома.
    - Кажется, пора идти чай пить, вон папа нам машет.
    Вэл, проворчав что-то, направился за ней к дому.
    Когда они вошли в гостиную, вид двух пожилых Форсайтов, пьющих чай, оказал на них магическое действие, и они моментально притихли. Это было поистине внушительное зрелище. Оба кузена сидели на диванчике маркетри, имевшем вид трех соединенных стульев, обтянутых серебристо-розовой материей, перед ними стоял низенький чайный столик. Они сидели, отодвинувшись друг от друга, насколько позволял диван, словно заняли эту позицию, чтобы избежать необходимости смотреть друг на друга, и оба больше пили и ели, чем разговаривали, - Сомс с видом полного пренебрежения к кексу, который тем не менее быстро исчезал, Джолион - словно слегка подсмеиваясь над самим собой. Постороннему наблюдателю, конечно, не пришло бы в голову назвать их невоздержанными, но тот и другой уничтожали изрядное количество пищи. После того как младших оделили едой, прерванная церемония продолжалась своим чередом, молчаливо и сосредоточенно, до тех пор пока Джолион, затянувшись папиросой, не спросил Сомса:
    - А как поживает дядя Джемс?
    - Благодарю вас, очень слаб.
    - Удивительная у нас семья, не правда ли? Я как-то на днях вычислял по фамильной библии моего отца среднее долголетие десяти старших Форсайтов. Вышло восемьдесят четыре года, а ведь пятеро из них еще живы. Они, по-видимому, побьют рекорд, - и, лукаво взглянув на Сомса, он прибавил: - Мы с вами уже не то, что они были.
    Сомс улыбнулся. "Неужели вы и в самом деле думаете, будто я могу согласиться, что я не такой, как они, - казалось, говорил он, - или что я склонен уступить что-нибудь добровольно, особенно жизнь?"
    - Мы, может быть, и доживем до их возраста, - продолжал Джолион, - но самосознание, знаете ли, большая помеха, а в этом-то и заключается разница между ними и нами. Нам не хватает уверенности. Когда как родилось его самосознание, мне не удалось установить. У отца оно уже было в небольшой дозе, но я не думаю, чтобы у когонибудь еще из старых Форсайтов его было хоть на йоту. Никогда не видеть себя таким, каким видят тебя другие, - прекрасное средство самозащиты. Вся история последнего века сводится к этому различию между нами. А между нами и вами, - прибавил он, глядя сквозь кольцо дыма на Вэла и Холли, чувствовавших себя неловко под его внимательным и слегка насмешливым взглядом, - разница будет в чем-то другом. Любопытно, в чем именно.
    Сомс вынул часы.
    - Нам пора отправляться, - сказал он, - чтобы не опоздать к поезду.
    - Дядя Сомс никогда не опаздывает на поезд, - с полным ртом пробормотал Вэл.
    - А зачем мне опаздывать? - просто спросил Сомс.
    - Ну, я не знаю, - протянул Вэл, - другие же опаздывают.
    В дверях, у выхода, прощаясь с Холли, он незаметно задержал ее тонкую смуглую руку.
    - Ждите меня завтра, - шепнул он, - в три часа я буду встречать вас на дороге, чтобы сэкономить время. Мы чудно покатаемся.
    У ворот он оглянулся на нее, и если бы не его принципы благовоспитанного молодого человека, он, конечно, помахал бы ей рукой. Он был совсем не в настроении поддерживать беседу с дядей. Но с этой стороны ему не грозило опасности. Сомс, погруженный в какие-то далекие мысли, хранил полное молчание.
    Желтые листья, падая, кружились над двумя пешеходами, пока они шли эти полторы мили по просеке, которой так часто хаживал Сомс в те давно минувшие дни, когда он с тайной гордостью приходил посмотреть на постройку этого дома, дома, где он должен был жить с той, от которой теперь стремился освободиться. Он оглянулся и посмотрел на теряющуюся вдали бесконечную осеннюю просеку между желтеющими изгородями. Как давно это было! "Я не желаю ее видеть", - сказал он Джолиону. Правда ли это? "А может быть, и придется", - подумал он и вздрогнул, охваченный той внезапной дрожью, про которую говорят, что это бывает, когда ступишь на свою могилу. Унылая жизнь! Странная жизнь! И, искоса взглянув на своего племянника, он подумал: "Хотел бы я быть в его возрасте! Интересно, какова-то она теперь!"

VIII. ДЖОЛИОН ИСПОЛНЯЕТ СВОИ ОБЯЗАННОСТИ ПОПЕЧИТЕЛЯ

    Когда те двое ушли, Джолион не вернулся к работе" потому что уже спускались сумерки, но прошел в кабинет со смутным и безотчетным желанием воскресить то краткое видение - отца, сидящего в старом кожаном кресле" положив ногу на ногу, и глядящего спокойным взглядом из-под купола своего огромного лба. Часто в этой маленькой комнате, самой уютной в доме, Джолион переживал минуты общения с отцом. Не то чтобы он твердо верил в существование неумирающей человеческой души - чувство его далеко не было столь логическим, - скорее это было какое-то воздушное прикосновение, подобное запаху, или одно из тех сильных анимистических впечатлений от форм или игры света, к которым особенно восприимчивы люди, обладающие глазом художника. Только здесь, в этой маленькой, ничуть не изменившейся комнате, где отец проводил большую часть своего времени, можно было еще почувствовать, что он ушел не совсем, что мудрый совет этого старого ума, теплота его властного обаяния еще живы.
    Что посоветовал бы отец теперь, когда старая трагедия вспыхнула вновь, что сказал бы он на эту угрозу той, к которой он так привязался в последние недели своей жизни? "Я должен сделать для нее все, что могу, думал Джолион. - Он поручил ее мне в завещании. Но что нужно сделать?"
    И, словно надеясь обрести мудрость, душевное равновесие и тонкий здравый смысл старого Форсайта, он сел в его кресло и положил ногу на ногу. Но у него было такое чувство, словно пустая тень села в это кресло; ничто не осенило его, только ветер постукивал пальцами в потемневшую стеклянную дверь.
    "Поехать к ней, - думал он, - или попросить ее приехать сюда? Какова была ее жизнь? Как-то она живет теперь? Ужасно раскапывать все это после стольких лет". И снова фигура его кузена, стоящего, упершись рукой в парадную дверь красивого зеленовато-оливкового цвета, вынырнула, отчетливая, как кукла, выскакивающая на старинных часах, когда они бьют, и его слова раздались в ушах Джолиона звучнее всяких курантов: "Я не позволю никому вмешиваться в мои дела. Я уже сказал вам, и я повторяю еще раз: мы не принимаем". Отвращение, которое он почувствовал тогда к Сомсу, к его плоской бритой физиономии, выражением напоминавшей бульдога, к его сухой, крепкой, вылощенной фигуре, слегка пригнувшейся, как будто над костью, которую он не может проглотить, ожило снова с прежней силой и стало даже как-то острей. "Я не выношу его, - подумал он, - всем своим существом не выношу. И хорошо, что это так, мне легче будет стать на сторону его жены". Наполовину художник, наполовину Форсайт, Джолион по своему темпераменту ненавидел всякие, как он называл, "стычки"; пока его не выводили из себя, он мог служить прекрасным примером мудрого классического изречения о собаке: "Скорее удерет, чем полезет в драку". Легкая усмешка прочно осела в его бороде. Какая ирония, что Сомсу понадобилось явиться сюда, в этот дом, для него же выстроенный! Как он смотрел, как он озирался на эту могилу своих прежних чаяний; украдкой оглядывал стены, лестницу, оценивал все. И, словно угадывая мысли Сомса каким-то чутьем, Джолион подумал: "Я уверен, что ой и сейчас непрочь был бы жить здесь. Он никогда не перестанет желать того, что когда-то было его собственностью. Ну что же, я должен что-то предпринять так или иначе, но как это неприятно, ужасно неприятно!"
    Поздно вечером он написал в Челси, прося у Ирэн разрешения увидаться с ней.
    Старый век, который видел такой пышный расцвет индивидуализма, закатываясь, угасал в небе, оранжевом от надвигающихся бурь. Слухи о войне усиливали лондонскую сутолоку, обычную в конце лета. И Джолиону, не часто приезжавшему в город, улицы казались лихорадочно беспокойными от всех этих недавно вошедших в моду автомобилей, которых он не одобрял с эстетической точки зрения. Он считал их, пока ехал в своем экипаже, и выяснил, что их приходится один на двадцать кэбов. "Год назад их было один на тридцать, - подумал он, - по-видимому, они привьются. Только шуму больше и вдобавок вонь". Он был одним из тех весьма редких либералов, которые не терпят ничего нового, едва только оно воплощается в жизнь. Он велел кучеру свернуть поскорее от всей этой сутолоки к реке - ему хотелось посмотреть на воду сквозь мягкую завесу платанов. У небольшого дома, ярдах в пятидесяти от набережной, он сказал кучеру остановиться и подождать и поднялся в бельэтаж.
    - Да, миссис Эрон дома.
    Джолион, помнивший убогое изящество этой крошечной квартирки восемь лет назад, когда он приехал сообщить Ирэн об оставленном ей наследстве, сразу заметил влияние прочного, хотя и весьма скромного дохода. Все кругом было новое, изысканное, всюду пахло цветами. Общий тон был серебристый, с черными, золотыми и голубовато-белыми пятнами. "С большим вкусом женщина", - подумал он. Время милостиво обошлось с Джолионрм, ибо он был Форсайт. Но Ирэн время словно совсем не коснулось, таково было по крайней мере его впечатление. Когда она вышла к нему в сером бархатном платье, протянув руку и слегка улыбаясь, она показалась ему ничуть не постаревшеи: те же мягкие темные глаза, темно-золотистые волосы.
    - Садитесь, пожалуйста.
    Ему, кажется, никогда не приходилось садиться с чувством большей неловкости.
    - Вы совсем не изменились, - сказал он.
    - А вы помолодели, кузен Джолион.
    Джолион провел рукой по волосам, обилие которых его всегда утешало.
    - Я старик, но я этого не чувствую. Это одна из добрых сторон живописи: она сохраняет вам молодость. Тициан жил до девяноста девяти лет, и понадобилась чума, чтобы свести его в могилу. Вы знаете, когда я увидал вас в первый раз, я вспомнил об одной его картине.
    - А когда вы меня видели в первый раз?
    - В Ботаническом саду.
    - Как же вы меня узнали, если никогда до тех пор не видели?
    - По одному человеку, который подошел к вам.
    Он пристально смотрел на нее, но она не изменилась в лице и спокойно сказала:
    - Да, несколько жизней тому назад
Страницы: 123456789101112131415161718192021222324252627282930313233343536373839404142434445464748495051525354555657