» в начало

Редьярд Киплинг - Ким

» карта сайта
» о проекте
»Лондон Лондон
»Англия Англия
»Уэльс Уэльс
»Северная Ирландия Северная Ирландия
»Шотландия Шотландия
»Британские острова Британские острова
 
books
Редьярд Киплинг - Ким
   Юмор
вернуться

Редьярд Киплинг

Ким

ГЛАВА I
    
    
     На Страшный суд идти и вам.
     Чужой не презирайте храм,
     Где Будде курят фимиам
     Язычники в Камакуре!
     Будда в Камакуре
    
     Вопреки запрещению муниципальных властей, он сидел верхом на пушке
     Зам-Заме, стоявшей на кирпичной платформе против старого Аджаиб-Гхара, Дома
     Чудес, как туземцы называют Лахорский музей. Кто владеет Зам-Замой, этим
     "огнедышащим драконом", -- владеет Пенджабом, ибо огромное орудие из
     позеленевшей бронзы всегда служит первой добычей завоевателя.
     Но Кима, пожалуй, можно было оправдать. Он спихнул с цапфы пушки
     сынишку Лалы Динантха, поскольку англичане владели Пенджабом, а Ким был
     англичанин. Хотя он был загорелым до черноты, не хуже любого туземца, хотя
     предпочитал говорить на местном диалекте, ибо на своем родном языке
     изъяснялся плохо, путаясь и проглатывая слова, хотя водился с базарными
     мальчишками на началах полного равенства, Ким был белым -- бедным белым из
     самых беднейших. Метиска, у которой он воспитывался (она курила опиум и
     держала лавочку старой мебели на площади, где стояли дешевые извозчики),
     уверяла миссионеров, что она сестра его матери, но мать Кима была няней в
     семье одного полковника и вышла замуж за Кимбола О'Хару, молодого знаменщика
     ирландского полка Меверикцев. Впоследствии знаменщик поступил на
     Синдо-Пенджабо-Делийскую железную дорогу, и полк его вернулся на родину без
     него. Жена умерла от холеры в Фирозпуре, а О'Хара начал пьянствовать и
     таскаться вверх и вниз по линии вместе с востроглазым трехлетним младенцем.
     Благотворительные общества и капелланы, беспокоясь за ребенка, пытались его
     отобрать, но О'Хара перебирался дальше, пока не встретился с женщиной,
     которая курила опиум. Он перенял от нее эту привычку и умер, как умирают в
     Индии неимущие белые. Ко времени смерти все его имущество сводилось к трем
     бумагам: одну из них он называл своим ne varietur, ибо эти слова стояли на
     ней под его подписью, а другую -- своим "свидетельством об увольнении".
     Третьей была метрика Кима. Эти бумаги, говаривал он в блаженные часы после
     трубки опиума, сделают из маленького Кимбола человека. Ни в коем случае не
     должен Ким расставаться с ними, ибо они являются атрибутами великого
     колдовства, которым занимаются люди там, за Музеем, в большом синем с белым
     -- Джаду-Гхаре -- Волшебном Доме, как мы называем масонскую ложу. Он
     говорил, что наступит день, когда все пойдет хорошо и охотничий рог Кима
     будет высоко вознесен меж столпами, громадными столпами красоты и мощи. Сам
     полковник верхом на коне, во главе лучшего в мире полка, будет сопровождать
     Кима, маленького Кима, который пойдет дальше своего отца. Девятьсот
     перворазрядных дьяволов, чей бог - Красный Бык на зеленом поле, будут
     служить Киму, если они не забыли О'Хару, бедного О'Хару, десятника на
     Фирозпурской линии. Потом он начинал горько плакать, сидя на веранде в
     сломанном камышовом кресле. Итак, после его смерти женщина зашила пергамент,
     бумагу и метрику в кожаный гайтан и повесила его Киму на шею.
     -- Наступит день, -- сказала она, смутно припоминая пророчества О'Хары,
     -- и к вам придет большой Красный Бык по зеленому полю и полковник, верхом
     на высоком коне и, тут она перешла на английский язык, -- и девятьсот
     дьяволов...
     -- А, -- промолвил Ким, -- я запомню. Явятся Красный Бык и полковник
     верхом на коне, но отец говорил, что сначала придут два человека, чтобы
     подготовить почву. Отец говорил, что так они всегда делают и так бывает,
     когда люди занимаются колдовством.
     Если бы женщина послала Кима с этими бумагами в местный Джаду-Гхар,
     провинциальная ложа, конечно, забрала бы его и послала в масонский сиротский
     приют, в Горы, но она относилась с недоверием ко всему, что слышала о
     колдовстве. Ким тоже имел на этот счет свое мнение. Выйдя из младенческих
     лет, он научился избегать миссионеров и белых людей с серьезными лицами,
     которые расспрашивали его, кто он такой и что делает, ибо Ким с огромным
     успехом ничего не делал. Правда, он знал чудесный окруженный стенами город
     Лахор, начиная от Делийских ворот и до форта Дитча; был запанибрата с
     людьми, которые вели жизнь столь странную, что она и Харун-ар-Рашиду не
     могла бы во сне присниться, и сам жил безумной жизнью героев "Тысяча и одной
     ночи", но миссионеры и секретари благотворительных обществ не могли понять
     ее красоты. В городе его прозвали Дружком Всего Мира: и очень часто, будучи
     гибким и незаметным, он ночью на кишевших людьми крышах исполнял поручения
     лощеных и блестящих молодых людей из высшего света. Конечно, поручения эти
     были связаны с любовными интригами, -- это-то он понимал, ибо успел узнать
     все дурное, едва начал говорить, -- но он любил игру ради самой игры:
     бесшумное скольжение по темным улицам и переулкам, лазанье по водосточным
     трубам, ночные тени и звуки женских голосов на плоских кровлях, и
     стремительное бегство с крыши на крышу под покровом жаркой тьмы. Он вел
     тесную дружбу со святыми людьми, обсыпанными золой факирами, сидящими у
     кирпичных храмов, под деревьями, на речном берегу; приветствовал их, когда
     они возвращались со сбора милостыни, и, если никого не было поблизости, ел с
     ними из одной чашки. Воспитательница его настаивала со слезами, чтобы он
     носил европейский костюм -- штаны, рубашку и потертую шляпу, но Ким считал
     более удобным одеваться как индус или мусульманин, когда занимался
     некоторыми делами. Один из светских молодых людей -- тот самый, которого
     нашли мертвым на дне колодца в ночь землетрясения, -- подарил ему однажды
     полное индуистское одеяние -- костюм уличного мальчика низкой касты, и Ким
     спрятал его в потайном месте, под балками на дровяном складе Нила-Рама, за
     Пенджабской судебной палатой, где душистые деодаровые бревна сохнут после
     сплава по реке Рави. Готовясь к работе или проказам, Ким надевал свое
     "имущество" и под утро усталый возвращался на веранду, накричавшись в
     свадебной процессии или навизжавшись на индуистском празднестве. Иногда в
     доме оказывалась пища, но чаще ее не было, и Ким шел поесть со своими
     туземными друзьями.
     Барабаня пятками по Зам-Заме, он то и дело отвлекался от игры "в короля
     и замок", которой занимался с маленькими Чхота-Лалом и сыном продавца
     сластей Абдуллой, чтобы сделать оскорбительное замечание по адресу
     туземца-полицейского, сторожившего обувь посетителей, рядами выставленную у
     дверей Музея. Рослый пенджабец снисходительно ухмылялся: он давно знал Кима.
     Знали его и водонос, поливавший пыльную улицу из мешка козлиной кожи, и
     музейный столяр Джавахир-Сингх, склонившийся над новыми упаковочными
     ящиками, и все, кто были поблизости, за исключением крестьян, спешивших в
     Дом Чудес поглядеть на вещи, сделанные в их округе и других местах. В Музее
     были собраны образцы индийского искусства и ремесел, и всякий человек,
     ищущий знания, мог попросить объяснений у хранителя.
     -- Прочь! Прочь! Пусти меня наверх! -- кричал Абдулла, карабкаясь по
     колесу Зам-Замы.
     -- Отец твой был пирожник, а мать украла гхи, -- пел Ким. -- Все
     мусульмане давным-давно свалились с Зам-Замы.
     -- Пусти меня! -- визжал маленький Чхота-Лал. На голове у него была
     шапочка, вышитая золотом, а состояние его отца достигало полумиллиона фунтов
     стерлингов, но Индия -- единственная демократическая страна в мире.
     -- Индусы тоже свалились с Зам-Замы. Мусульмане спихнули их. Отец твой
     был пирожник...
     Он умолк, ибо из-за угла, со стороны шумного Моти-Базара, волоча ноги,
     шел человек, подобного которому Ким, полагавший, что знает все касты,
     никогда не видел. Ростом он был около шести футов, одет в собранную
     бесчисленными складками темноватую ткань вроде лошадиной попоны, и ни в
     одной из этих складок Ким не мог отыскать признаков какой-либо известной ему
     отрасли торговли или профессии. За поясом у него висели длинный железный
     пенал ажурной работы и деревянные четки, какие носят святые. На голове у
     него была шапка, похожая на огромный берет. Лицо желтое и морщинистое, как у
     Фук-Шина, базарного башмачника-китайца. Глаза, чуть скошенные кверху,
     казались щелками из оникса.
     -- Это кто? -- спросил Ким у товарищей.
     -- Должно быть, человек, -- ответил Абдулла, выпучив глаза, и засунул
     палец в рот.
     -- Без сомнения, -- подтвердил Ким, -- но он не похож ни на одного
     индийца, которого я когда-либо видел.
     -- Может, он жрец, -- сказал Чхота-Лал, заметив четки. -- Гляди! Он
     идет в Дом Чудес!
     -- Нет, нет, -- произнес полицейский, качая головой, -- я не понимаю
Страницы: 1234567891011121314151617181920212223242526272829303132333435363738394041424344454647484950515253545556575859606162636465666768697071727374