» в начало

Джордж Гордон Байрон - Паломничество Чайльд Гарольда

» карта сайта
» о проекте
»Лондон Лондон
»Англия Англия
»Уэльс Уэльс
»Северная Ирландия Северная Ирландия
»Шотландия Шотландия
»Британские острова Британские острова
 
books
Джордж Гордон Байрон - Паломничество Чайльд Гарольда
   Юмор
вернуться

Джордж Гордон Байрон

Паломничество Чайльд Гарольда

     На самого себя ожесточиться,
    
     230
    
    
     Скрывать - о боже! - чувство, мысль и страсть,
     Гнев, ненависть - все, чем душа томится,
     И ревности мучительную власть, -
     Вот что изведал я, что пало мне на часть.
     Не думайте, что это все - слова,
     Прием литературный, обрамленье
     Летящих сцен, намеченных едва,
     Картин, запечатленных мной в движенье,
     Чтоб вызвать в чьем-то сердце восхищенье;
     Нет, слава - это молодости бог,
     А для меня - что брань, что одобренье,
     Мне безразлично. Так судил мой рок:
     Забыт ли, не забыт - я всюду одинок.
    
     113
    
    
     Как мир - со мной, так враждовал я с миром,
     Вниманье черни светской не ловил,
     Не возносил хвалу ее кумирам,
     Не слушал светских бардов и сивилл,
     В улыбке льстивой губы не кривил,
     Не раз бывал в толпе, но не с толпою,
     Всеобщих мнений эхом не служил,
     И так бы жил - но, примирясь с судьбою,
     Мой разум одержал победу над собою.
    
     114
    
    
     Я с миром враждовал, как мир - со мной.
     Но, несмотря на опыт, верю снова,
     Простясь, как добрый враг, с моей страной,
     Что Правда есть, Надежда держит слово,
     Что Добродетель не всегда сурова,
     Не уловленьем слабых занята,
     Что кто-то может пожалеть другого,
     Что есть нелицемерные уста,
     И Доброта - не миф, и Счастье - не мечта.
    
     115
    
    
     Дочурка Ада! Именем твоим
     В конце я песнь украшу, как в начале.
     Мне голос твой неслышен, взор незрим,
     Но ты мне утешение в печали.
     И где б мои стихи ни прозвучали, -
     Пускай нам вместе быть не суждено, -
     Из чуждых стран, из замогильной дали
     К тебе - хотя б мой прах истлел давно -
     Они придут, как вихрь, ворвавшийся в окно.
    
     116
    
    
     Следить, как начинаешь ты расти,
     Знакомишься с вещами в удивленье,
     И первые шаги твои вести,
     И видеть первых радостей рожденье,
     Ласкать тебя, сажая на колени,
     Целуя глазки, щечки - таково,
     Быть может, и мое предназначенье?
     И сердце шепчет: да! Но что с того?
     Я это счастье знал - я потерял его.
    
     117
    
    
     И все же ты со мною, ты не с ними,
     Ты будешь, ты должна меня любить!
     Пускай они мое бесчестят имя,
     Сведут в могилу, - им не разрубить
     Отца и дочь связующую нить.
     В дочерних венах всей их камарилье
     Кровь Байрона другой не заменить.
     И как бы тень мою ни очернили,
     Твоя любовь придет грустить к моей могиле.
    
     118
    
    
     Дитя любви! Ты рождена была
     В раздоре, в помраченьях истерии,
     И ты горишь, но не сгоришь дотла,
     И не умрут надежды золотые,
     Как умерли мои во дни былые.
     Спи сладко! С этих царственных высот,
     Где воскресаешь, где живешь впервые,
     Тебя, дитя, благословляет тот,
     Кто от тебя самой благословенья ждет.
    
    
    
     ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ
    
    
     Visto ho Toscana, Lombardia, Romagna,
     Qliel monte che divide, e qiiel chi serra
     Italia, e lift mare e 1'altro, che la bagna.
     Ariosto, Satira III /* /
    
     /* Я видел Тоскану, Ломбардию, Романью, те горы, что разрезают Италию
     надвое, и те что отгораживают ее, и оба моря, которые омывают ее. - Ариосто,
     Сатира III (итал.). /
    
     Джону Хобхаузу, эсквайру
    
     Венеция, 2 января 1818 г,
    
     Мой дорогой Хобхауз!
     Восемь лет прошло между созданием первой и последней песни
     "Чайльд-Гарольда", и теперь нет ничего удивительного в том, что, расставаясь
     с таким старым другом, я обращаюсь к другому, еще более старому и верному,
     который видел рождение и смерть того, второго, и пред которым я еще больше в
     долгу за все, что дала мне в общественном смысле его просвещенная дружба, -
     хотя не мог не заслужить моей признательности и Чайльд-Гарольд, снискавший
     благосклонность публики, перешедшую с поэмы на ее автора, - к тому, с кем я
     давно знаком и много путешествовал, кто выхаживал меня в болезни и утешал в
     печали, радовался моим удачам и поддерживал в неудачах, был мудр в советах и
     верен в опасностях, - к моему другу, такому испытанному и такому
     нетребовательному, - к вам.
     Тем самым я обращаюсь от поэзии к действительности и, посвящая вам в
     завершенном или, по крайней мере, в законченном виде мою поэму, - самое
     большое, самое богатое мыслями и наиболее широкое по охвату из моих
     произведений, - я надеюсь повысить цену самому себе рассказом о многих годах
     интимной дружбы с человеком образованным и честным. Таким, людям, как мы с
     вами, не пристало ни льстить, ни выслушивать лесть. Но искренняя похвала
     всегда позволена голосу дружбы. И совсем не ради вас, и даже не для других,
     но только для того, чтобы дать высказаться сердцу, ни прежде, ни потом не
     встречавшему доброжелателя, союзника в битвах с судьбой, - я подчеркиваю
     здесь ваши достоинства, вернее, преимущества, воздействие которых я испытал
     на себе. Даже дата этого письма, годовщина самого несчастного дня моей
     прошлой жизни, - которая, впрочем, покуда меня поддерживает ваша дружба и
     мои собственные способности, не может отравить мое будущее, - станет отныне
     приятней нам обоим, ибо явится напоминанием о моей попытке выразить вам
     благодарность за неустанную заботу, равную которой немногим довелось
     повстречать, а кто встретил, тот, безусловно, начал лучше думать и обо всем
     человеческом роде, и о себе самом.
     Нам посчастливилось проехать вместе, хотя и с перерывами, страны
     рыцарства, истории и легенды - Испанию, Грецию, Малую Азию и Италию; и чем
     были для нас несколько лет назад Афины и Константинополь, тем стали недавно
     Венеция и Рим. Моя поэма, или пилигрим, или оба вместе сопровождали меня с
     начала до конца. И, может быть, есть простительное тщеславие в том, что я с
     удовольствием думаю о поэме, которая в известной степени связывает меня с
     местами, где она возникала, и с предметами, которые охотно описывала. Если
     она оказалась недостойной этих чарующих, незабываемых мест, если она слабее
     наших воспоминаний и непосредственных впечатлений, то, как выражение тех
     чувств, которые вызывало во мне все это великое и прославленное, она была
     для меня источником наслаждений, когда писалась, и я не подозревал, что
     предметы, созданные воображением, могут внушить мне сожаление о том, что я с
     ними расстаюсь.
     В последней песни пилигрим появляется реже, чем в предыдущих, и поэтому
     он менее отделим от автора, который говорит здесь от своего собственного
     лица. Объясняется это тем, что я устал последовательно проводить линию,
     которую все, кажется, решили не замечать. Подобно тому китайцу в "Гражданине
     мира" Голдсмита, которому никто не хотел верить, что он китаец, я напрасно
     доказывал и воображал, будто мне это удалось, что пилигрима не следует
     смешивать с автором. Но боязнь утерять различие между ними и постоянное
     недовольство тем, что мои усилия ни к чему не приводят, настолько угнетали
     меня, что я решил затею эту бросить - и так и сделал. Мнения, высказанные и
     еще высказываемые по этому поводу, теперь уже не представляют интереса:
     произведение должно зависеть не от автора, а от самого себя. Писатель, не
     находящий в себе иных побуждений, кроме стремления к успеху, минутному или
     даже постоянному, успеху, который зависит от его литературных достижений,
     заслуживает общей участи писателей.
     Мне хотелось коснуться в следующей песни, либо в тексте, либо в
     примечаниях, современного состояния итальянской литературы, а может быть,
Страницы: 1234567891011121314151617181920212223242526272829303132333435363738