» в начало

Перси Шелли - Аластор, или дух одиночества

» карта сайта
» о проекте
»Лондон Лондон
»Англия Англия
»Уэльс Уэльс
»Северная Ирландия Северная Ирландия
»Шотландия Шотландия
»Британские острова Британские острова
 
books
Перси Шелли - Аластор, или дух одиночества
   Юмор
вернуться

Перси Шелли

Аластор, или дух одиночества

ПРЕДИСЛОВИЕ

    Поэма, озаглавленная "Аластор", может рассматриваться как аллегория, обозначающая одну из интереснейших ситуаций человеческого духа. В поэме представлен юноша, отличающийся свежестью чувств и порывистостью дарований; воображение, воспламененное и очищенное общением с величием и совершенством во всех их проявлениях, уводит его к созерцанию вселенной. Он вволю пьет из источников знания, однако жажда не утихает. Великолепие и красота здешнего мира глубоко затрагивают систему его воззрений, являя неисчерпаемое разнообразие своих модификаций. Пока его желаниям продолжают открываться объекты, столь же бесконечные и безмерные, он весел, спокоен и владеет собой. Но приходит время, когда эти объекты перестают удовлетворять его. Его дух, наконец, внезапно пробужден и жаждет общения с разумом, ему подобным. Он воображает себе существо, которое он любит. Причастное умозрениям тончайшего и превосходнейшего, видение, в котором он олицетворяет свои собственные чаяния, сочетает все чудесное, мудрое или прекрасное, что может представить себе поэт, философ или влюбленный. Интеллектуальные данные, воображение, издержки чувствительности не лишены известных притязаний на взаимность соответствующих способностей в других человеческих суще ствах. Поэт представлен соединяющим эти притязания и относящим их к единственному образу. Он тщетно ищет прообраз воображаемого. Сокрушенный разочарованием, он сходит в безвременную могилу.
    Картина не отказывает современному человечеству в назидании. Фурии неодолимой в страсти карают эгоцентрическую замкнутость поэта, навлекая на него быструю погибель. Однако, поражая светочи мира сего внезапным помрачением и угасанием через пробуждение в них слишком обостренного восприятия собственных влияний, та же сила обрекает медленному, отравляющему распаду тех, менее одаренных, кто дерзает не признавать ее владычества. Их жребий тем бесславнее и ничтожнее, чем презреннее и пагубнее их провинность. Кто не одержим никаким великодушным обольщением, не обуян священной жаждой проблематичного знания, не обманут никаким блистательным предрассудком, ничего не любит на этой земле, не питает никаких надежд на потустороннее и при этом чуждается естественных влечений, не разделяет ни радостей, ни печалей человеческих, тому на долю выпадает и соответствующее проклятие. Подобные субъекты изнывают, ни в ком не находя естества, сродного себе. Они духовно мертвы. Они не друзья, не любовники, не отцы, не граждане вселенной, не благодетели своей страны. Среди тех, кто пытается существовать без человеческой взаимности, чистые и нежные сердцем гибнут, убитые пылом и страстностью в поисках себе подобных, когда духовная пустота вдруг дает себя знать. Остальные, себялюбивые, тупые и косные, принадлежат к необозримому большинству и вносят свое в убожество и одиночество мира. Кто не любит себе подобных, тот живет бесплодной жизнью и готовит жалкую могилу для своей старости.
    Nondum amabam, et amare
    amabam, quaerbam quid
    amarem, amans amare.
    Confess. St. August
    Я еще не любил, но
    любил любовь и, любя
    любовь, искал, что бы полюбить.
    Исповедь св. Августина
    Сначала добрые умрут,
    А тот, кто сух и вспыльчив, словно трут,
    Дотла сгорает.
    Земля, вода и воздух, вы союз
    Возлюбленных, когда бы наша мать
    Великая позволила ответить
    Взаимностью на вашу мне любовь;
    Когда заря, благоуханный день,
    Закат в сопровожденье слуг блестящих
    И трепетная тишь глубокой ночи,
    И вздохи осени в сухих ветвях,
    И щедрая зима, чье облаченье
    Лучистое седой траве идет,
    И поцелуи первые весны
    В чарующем пылу мне были милы,
    Когда ни пташки, ни зверька, ни мошки
    Я не обидел, бережно любя
    Сородичей своих, тогда простите,
    Возлюбленные, вы мне похвальбу,
    Не обделив меня благоволеньем!
    Прими же, мать миров неизмеримых,
    Мой строгий гимн; моя любовь была
    Верна тебе всегда, и созерцал
    Я тень твою, тьму мрачную, в которой
    Ты шествуешь, а сердце заглянуло
    В глубь тайн твоих глубоких; я ложился
    И в склеп, и в гроб, где дань твою хранит
    Смерть черная; так жаждал я постичь
    Тебя, что мнил: быть может, утолит
    Посланец твой, дух одинокий, жажду
    Мою, поведать принужденный силой,
    Кто мы такие. В тот беззвучный час,
    Когда ночная тишь звучит зловеще,
    Я, как алхимик скорбно-вдохновенный,
    Надежду смутную предпочитал
    Бесценной жизни; смешивал я ужас
    Речей и взоров пристальных с невинной
    Любовью, чтоб слезам невероятным
    И поцелуям уступила ночь,
    С тобой в ладу тебя мне выдавая;
    И несмотря на то, что никогда
    Своей святыни ты не обнажала,
    Немало грез предутренних во мне
    Забрезжило, и помыслы дневные
    Светились, чтобы в нынешнем сиянье,
    Как лира, позабытая в кумирне
    Неведомой или в пустынной крипте,
    Я ждал, когда струну мою дыханьем
    Пробудишь ты, Великая Праматерь,
    И зазвучу я, чуткий, ветру вторя
    И трепету дерев, и океану,
    И голосу живых существ, и пенью
    Ночей и дней, и трепетному сердцу.
    Почил Поэт в безвременной могиле,
    Которую не руки человека
    Насыпали; нет, в сумрачной пустыне
    Над скорбными костями вихрь в ненастье
    Насыпал пирамиду скорбных листьев;
    Красавец юный! Дева не пришла
    Украсить кипарисом и цветами
    Заплаканными одинокий сон;
    Никто судьбы его певучим вздохом
    Не помянул; и жизнь его, и песнь,
    И смерть - возвышенные, одиноки;
    Он слезы песней вызывал; томились,
    Неведомому внемля, девы; пламень
    Его очей погас, пленив сердца;
    Молчание влюбилось в нежный голос,
    Его в своей темнице затаив.
    Сном серебристым и виденьем строгим
    Он вскормлен был. Тончайшим излученьем,
    Изысканным звучанием питали
    Земля и воздух избранное сердце.
    Родник идей божественных не брезгал
    Его устами жаждущими; все
    Великое, прекрасное, благое,
    Чем святы миф и быль, он постигал
    И чувствовал; чуть повзрослев, покинул
    Он свой очаг и дом, взыскуя истин
    Таинственных в неведомых краях.
    Пустыня привлекла его шаги
    Бесстрашные; радушных дикарей
    Чаруя, находила кров и пищу
    Песнь для него; он следовал, как тень
    Природы, по стезям ее заветным
    Туда, где багровеющий вулкан
    Свои снега и льды овеял дымом
    И пламенем; туда, где смоляные
    Озера вечно гложут наготу
    Утесов черных; видел он пещеры
    Зубчатые, извилистые вдоль
    Опасных русл, в которых яд и пламя
    Бушуют, чтоб корысть не заглянула
    В звездистый храм, где злато, где алмазы,
    Где залам нет числа, где пирамиды
    Хрустальные, где хрупкий перламутр
    Гробниц и яркий хризолит престолов.
    И все-таки милее самоцветов
    Осталось переменчивое небо
    И мягкая зеленая земля
    Для любящего сердца; выбирал он
    Безлюдный дол, и жил он там, как дома,
    И привыкали голуби и белки
    Из рук его брать пищу без опаски,
    Привлечены беспечным нежным взором;
    И антилопа, хоть ее страшит
    Малейший шорох, скрыться не спешила,
    Любуясь красотою, превзошедшей
    Ее красу; он шествовал, ведомый
    Высокой мыслью, чтобы в разных странах
    Узреть руины грозного былого;
    Он посетил Афины, Баальбек,
    Тир, Вавилон и сумрачный пустырь,
    Который звался Иерусалимом;
    Он Фивы посетил, Мемфис он видел
    И пирамиды вечные, он видел
    Резьбу таинственную обелиска,
    Гроб яшмовый он видел, видел сфинкса
    Увечного; он тайны эфиопов
    Постиг. Он побывал среди развалин
    Священных, средь кумиров, что являют
    Черты сверхчеловеческие там,
    Где служит медным тайнам Зодиака
    Страж, демон мраморный, где мысли мертвых
    Немые на стенах, немых навеки;
    Усердно созерцал он монументы,
    В которых юность мира, изучал
    Он долгим жарким днем безмолвный образ,
    И при луне в таинственной тени
    Он продолжал свой опыт созерцанья,
    Покуда вдохновение не вспыхнет,
    Явив разгадку в трепетном истоке.
    Дочь юная араба с ним делилась
    Дневной своею пищей, постилала
    Ему циновку и украдкой
    Следила, дел домашних сторонясь,
    Влюбленная, за ним, не смея выдать
    Любви своей, и сон его ночной,
    Бессонная сама, оберегала,
    Ловя дыханье уст и грез его,
    И, томная, домой не возвращалась,
Страницы: 1234